Этюд начинался едва не одними паузами. На экране они сопровождались чернотой. Затем стало повеселее, темп ускорился. Появились фиолетовые и голубые тона. Пошли хитрые узоры в мелодии, зелёные и жёлтые всплески на экране. После нескольких смеющихся созвучий произведеньице завершилось триолями и оранжево-красным пламенем.

– Ишь! – признал музыкант, отпуская кнопки. – Что это?

Инженер переглянулся с фотографом и спросил:

– Простите, а чьё авторство вы могли бы предположить?

Василий Степанович точно отличал, пожалуй, только Щедрина от Моцарта. Тем не менее он не захотел ударить лицом в грязь и заявил:

– Ранний Прокофьев.

– Да? – вдумчиво произнёс Ставров. – Надо будет проверить... Изящная пьеска, не правда ли? Михаил! Сбегай ко мне, на столе нотная тетрадь, принеси.

Фотограф исчез.

– Поставьте инструмент, Василий Степанович. Я очень и очень рад был увидеть профессиональное исполнение. Что же касается присланного вам вознаграждения...

– Да, – заинтересовался трубач и опустил баян на пол.

– Наш инструмент как бы переводит музыкальные произведения на язык живописи. Разумеется, перевод неполон, машина не рисует картин... Скажите, задача, которую вы опубликовали в областной газете, – ваше единственное шахматное сочинение?

– Задача? – опешил артист. – Не сочинял я задачи...

– То есть... простите? В редакции дали именно ваш адрес.

– Не знаю.

Ставров перестал приятно улыбаться. Помолчав, он сообщил с сожалением:

– Увы, Василий Степанович. В таком случае вознаграждение выплачено неправильно.

Трубач открыл рот. Некоторое время он сидел так, потом забормотал:

– Как неправильно? Что увы?! – Голос его окреп. – При чём тут задача? – Он встал. – Такие деньжищи неправильно?! Я вам дам увы! Ксилофонист! – неизвестно почему обругал Василий Степанович.

– Успокойтесь, – произнёс инженер. – Давайте разберёмся.