– Вообще-то я трубач, – нерешительно сообщил Василий Степанович. – В оркестре.

Но Миша уже нёс в обеих руках, как два ведра, баян и ящик. Следом петлей тащился соединявший их кабель. Не доходя, Миша оставил ящик на полу, а баян опустил на колени музыканту. Василий Степанович подскочил: раскалённые брюки обожгли ноги. Он едва не уронил инструмент. Потом утвердил его на коленях и, раз уж отступать было некуда, постарался как можно более лихо накинуть ремни на плечи. И машинально поставил пальцы туда, где начинается “Когда б имел златые горы...” Но, покосившись на инженера, опустил руку.

– Давай, давай. Что-нибудь для души, – подбодрил Миша.

– Для души? – повторил трубач. Некоторое время он помедлил, как бы сосредотачиваясь, а на самом деле для важности. Затем тряхнул волосами (точнее, в основном залысинами) и вдохновенно заиграл.

По экрану метнулся синий сполох. Простенькая мелодия недружно расширилась, в ней появились украшения. Стенка ящика стала бурой, по ней поплыли рыжие пятна. Исполнитель запустил длинную фиоритуру с пронзительными вскриками. Экран сделался устойчиво серым...

Оркестрант прервал игру и поковырялся в пуговках баяна:

– Не настроено, что ли...

– Возможно, пьеса... не совсем удачная, – возразил Борис Семёнович. – Если позволите, я предложу вам ноты.

Интерпретатор побагровел. Он играл собственный опус.

Ставров вынул из кармана неожиданно затрёпанный блокнот и полистал его. Чтобы скрыть конфуз, неловкий сочинитель свысока осведомился:

– Ваше произведение?

Инженер ответил только удивлённым взглядом и поднял перед Василием Степановичем раскрытую рукопись. Трубач снизошёл до неё и долго читал, непроизвольно надув щёки. Наконец собрался с духом и очертя голову пустился по нотным линейкам и по клапанам.