– Мы тут со Ставровым соединили баян с кинопроектором. С каждой нотой связали какой-нибудь цвет. На клавиатуре исполняется музыка, а вместе с экраном получается цветомузыка.

– А, – отозвался артист, чтобы показать: это слово ему знакомо.

– Выше голову... Тогда верхнюю пуговку застегни. Или у тебя её нет? Тогда ниже голову, подбородком закроешь.

Василий Степанович боялся шевельнуться: при движениях одежда обжигала. Коленям стало горячо от брюк. Левую щёку стянул жар.

– Опробуешь нашу машину? А то профессионала не найдём никак.

– А, – утвердительно сказал музыкант. Но уверенности в голосе не было: за баян он брался разве только на свадьбах. Там играют не очень виртуозно.

Вдали, за концом света, хлопнула дверь, кто-то вошёл.

– Сейчас птичка вылетит, – поспешно пообещал Миша. Артист оцепенел. Штангенциркуль он держал перед собой обеими руками, как трубу, точно собирался в него дунуть.

– При полной иллюминации? – насмешливо произнёс вошедший, быстро приближаясь в неразберихе. Фотограф пробормотал что-то смущённо. Он стукнул проэкспонированной фотопластинкой, и светильники, кроме лампочки на штативе, медленно угасли.

Вместо обещанной птички к музыканту устремился высокий мужчина в сером, идеально сидевшем костюме. Ему было, наверно, под сорок. Он лучезарно улыбался и протягивал приезжему руку.

– Здравствуйте, Василий... простите?

– Степанович, – сказал артист, после яркого света слепо глядя на Ставрова, и потёр ладонями обожжённые колени. Инженер решил, что гость вытирает руки перед пожатием, и на всякий случай вежливо тоже посмотрел на свою ладонь.

– Он на баяне может, – подал голос Миша, удаляясь. – Хочет испробовать нашу музыку.

– Весьма обязаны.

Из красных и синих кругов перед артистом выплыла рука в белой манжете, с золотым кольцом. Он потряс её. Ставров подхватил валявшийся поблизости стул и сел, поддёрнув брюки. Он улыбался, но лицо оставалось холодноватым.