– Но тень всё же нужна, – добавил Миша. – Для выпуклости. Поэтому такой мощный прожектор. Он всё остальное пересиливает. Поглядел я, Ставров изобретает. Ну, и сам тоже... И ты, наверно, что-нибудь изобрёл. Работаешь кем?

– Музыкантом работаю, – отозвался Василий Степанович, изо всех сил стараясь не моргнуть, чтобы не сплоховать на портрете.

– Ну да? – вдруг обрадовался Миша. – На чём играешь?

– Трублю. На трубе.

– А-а... На баяне не можешь.

– Почему не могу? – обиделся музыкант. – На баяне могу и на гармошке.

– Что ты говоришь!

Завизжали колёсики, деревянная фотокамера на скрипучей подставке высунула из тьмы чёрный нос, как раз похожий на гармошку, но со стеклянным глазом на конце. Хозяин студии, согнувшийся под чёрным покрывалом, посоветовал:

– Подумай про что-нибудь возвышенное.

Василий Степанович выпятил грудь и, поискав тему для высоких мыслей, вспомнил о денежном переводе. Этот сюрприз сильно нарушил его жизнь. Артист уже несколько дней пребывал в опасливом недоумении и раздумывал так глубоко, что во время концерта не заметил бекара в нотах и дул до-диез вместо до, пока дирижёр, исчерпавший все способы сигнализации, не кинул в него палочкой. Тогда трубач придумал для оркестра уважительную причину (запой), жене сказал, будто едет в командировку за новой сурдиной, и отправился на завод.

– Надо в руки тебе что-нибудь техническое дать! – догадался Миша. В темноте шаркнул выдвигаемый ящик стола, загремели железки. Василий Степанович воспользовался моментом и потёр глаза. Случайно он дотронулся до пиджака и отдёрнул руку, обжёгшись. Он заопасался, не подпалить бы одежду.

– Во, штангель! – нашёл фотограф. Он появился из черноты, неся штангенциркуль. Фигура Миши оставалась тёмной, по краю её обвело золотистое сияние. Он сунул инструмент в руки деятелю культуры и вернулся во мрак, сам заслоняя глаза ладонью. Снова завизжали колёсики.